Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

La vie d'Adèle — Chapitres 1 et 2

Чем отличен киношедевр «Жизнь Адель» от остальных сереньких байопиков (и тем более гей-эпиков), так это чрезвычайной многомерностью повествования, отраженного в ритмизованной и не скоротечной визуализации. В клишированную оболочку «истории любви» режиссер включил множество социальных коннотаций (эдакая семиотическая интенсификация). Абделатиф Кешиш крайне сексуализирует эту эклектичную наррацию. Довольно простецкий, но весьма популярный, комикс о жизненных перипетиях накрашенной лесбиянки силами А. Кешиша кардинально преображается. Как визуально, так и содержательно.

Эмигрантский маэстро в своем кинонарративе высокохудожественно воплотил среднестатистическое суждение общества относительно ЛГБТ-феномена. Назло всяким "громозекам" здесь проглядывается типичный взгляд гетеросексуала. Поэтому совсем ни странно, что фильм был принят фестивалями, его ждал широкомасштабный прокат, но он был далеко не единогласно одобрен гей-сообществом. С одной стороны, такие «вечные» проблемы, как неразделенность любви и классовые расхождения, были представлены в гей-антураже. С другой - самые прозорливые лгбт-аналитики заметили узко инструментальную роль «радужных» в повествовании. В фильме у геев отобрана социальная виктимность; не секрет, что в Западной Европе они являются полузакрытой социальной группой, граничащей (и пересекающейся) с богемными и "низовыми" социальными кругами. Они - уже не жертвы социального принуждения, но субкультура со специфическими чертами, строго обозначенной собственной социальной идентичностью. Единственный конфликт (Адель и подруги), возникший именно на почве сексуальной тождественности, связан исключительно с незнанием главной героиней этих неписанных социальных правил (допустим, проблематика "геи и их среда обитания"). То есть классическая социальная проблематика о неравноправии сексуальных меньшинств здесь нивелирована, что, конечно, ни могло ни расстроить «традиционных» гей-активистов.

Пред нами предстает высококлассная «попсовая» драма глазами чересчур гетеросексуального художника, несмотря на все безапелляционные возражения жеманных моралистов. Хотя и правы были критики сексуальных сцен, но совершенно с иной точки зрения. Страшненькая «лесба», автор оригинального комикса, осудила визуализацию "коитуса", ведь «лесбиянки не занимаются сексом ТАК». Гей-сообществом был отмечен чрезвычайно гетеросексуальный подход к делу, вроде «девчата, поласкайте друг друга, чтобы мне (мужчине) возбудиться». Наконец, появился художественно вменяемый человек, реализовавший старую гетеросексуальную мечту о горячем лесбийском сексе без скатывания в порнографический примитивизм. Вы давно не мастурбировали на артхаусном фильме? Тогда «Жизнь Адель» для вас. В конечном счете, повторюсь, это – пристальный взгляд типичного гетеросексуала. А. Кешиш вновь вернул в обращение ветхую диалектическую проблему о границе эротики и порнографии, казалось бы решенную постсовременными философами (Эко, Бодрийяр, Жижек).

На протяжении всего фильма режиссер буквально выжимает наслаждение из крупных планов лица Адели. Как ни странно, за всем многообразием социальных и сексуальных слоев прячется единственный внятный референт: сопли и слезы, детские щеки и губы Адель. Вот о чем фильм! Создается впечатление, что все социальные и любовные коллизии имеют глубоко инструментальное значение: вызывать на милом, по-детски пухлом личике (буквально эротическая икона) чудеса мокрых эмоций. «Жизнь Адель» в действительности оказалась «Жизнью лица Адель»; так, режиссер в центре событий соорудил остаточный объект (принцип дополнительного удовольствия), создав выигрышное визуальное решение. Жизнь лица! На место по видимости фундаментальных этических игр и вопросов выдвинут вперед эстетический Объект.

          Тем не менее многочисленные гей-поделки («Харви Милк», «Обыкновенное сердце» и пр.) на голову проигрывают этому эстетизирующему шедевру, оставаясь проектными (программными) повествованиями, идеологически (а следовательно и антихудожественно) прославляющими несуществующие ценности гей-культуры (как вы знаете, общей гей-культуры Пруста-Чайковского-Теннисона-… не существует, это – идеологическая фикция, намного большая, чем, к примеру, общее сознание пролетариата). Так самый лучший гейский фильм является насквозь гетеросексуальным, потому что избежал типичного идеологического морализаторства. В наш информационный век эстетизация является более мощным оружием, чем интерпелляция. 

порнушка

Порнушка… еще в недалекие времена она была семиотическим имплантом возбуждения, усовершенствованным заменителем банных подглядываний, короче, скудным эрзацем архаичной плотяной близости. Но знакомое каждому «аморальному» европейцу диско-стариковское софт-порно кануло в архивные закрома, став интересным артефактом в долгой истории инструментов сексуальной стимуляции. Когда самые замысловатые позы наложились на не менее узорчатое число агентов соития помножились на самый экзотичный антураж, окаймленные наличием или отсутствием подобием сюжетной линии, кино закончилось… «Детский сад», ведомый инфантилизм, невинная мякоть покойно томятся на стеллажах архивариуса в форме магнитолент и пожелтевших надписей. Оргиастические всхлипы, испарина с холодным потом, ритмика «околовечного двигателя», - спите крепко, дорогие товарищи, в дальних краях сжатых-пережатых файлов, вас никто не побеспокоит. Здесь вам не место.

Наконец, наступила эпоха экспериментов с телесностью. Секс-индустрия (ее гормональный авангард) двигается по граням невозможного. «Надо вывернуть ее наизнанку и хорошенько пройтись по внутренним органам, полостям, отверстиям, иначе этот «старый, добрый» коитус с запрограммированными анатомией фрикциями вскоре простимулирует исключительно легкую зевоту с досужей ухмылкой». Медленное движение на коннотативных дрожжах, когда новой формы-размера половых органов, иной расовой принадлежности порно-агента, смены экзотичного интерьера «траходрома», было достаточно для потребительства. Боеспособный настрой «вялого» трудно поддерживать одной-единственной сценой, подправленной мелким косметическим «демонтажем». Нужны кардинальные стимуляторы, радикальные знаки, чтобы поддерживать этот перфекционистский стандарт сексуального семиозиса. Держать себя в узде постоянного желания. Поэтому изображение секса выродилось в образ сексуального с инопланетными телами и неземными именами, обратившись вспять – в анатомическую карту плотских потенций и невозможностей. Порно-авангард съехал с рельсов потребительской вежливости и буржуазной привлекательности на кривую снафф-муви, заигравшись с ролью абсолютного зла. Желание и возбуждение сменились унижением с расщеплением. Секс операбелен. Эмансипированный рык «сексуальности» требует воплощения всех задумок, самых агрессивно-абсурдных проектов, гендерных и межвидовых перевертышей. Превратить каждую клетку в эрогенный полигон, выжать хоть малейшую частичку, одну тысячную «ватта», либидинальной энергии.… Не важно какими способами. Иначе, мать вашу, он не встанет.

Можно здесь посетовать, что прав был добрый дедушка психоанализа, совместив эрос с фанатосом, но нет же, ключ в бесчеловечном перфекционизме «сексуального». Каждый следующий акт обязан быть зверинней, а его темп подлежит «гравитационному» наращиванию, следующая поза будет сыграна с большой амплитудой и растяжкой мышц… Но молчаливый упрек плоти выдвигает скорые границы «играм желания», - «срамной уд» сотрется в лохмотья, а вывернутые суставы с треском остановят эксперимент. Гребаная телесность просто не способна шагать в ногу с идеальным миром «сексуального».

В грядущем остается два варианта «художественного» поведения порнографов. Либо магистраль кроваво-травматичных скотств, где секс ограничивается каймой, облекающей физиологические постыдства и оформляющей кредо вседозволенности. Возбуждение перевоплотиться унижением; реалистичное страдание как залог эрекции. Здесь воцаряется выпяченность, гигантомания, перверсия, абсолютизация кровоподтеков, где похоть без боли – ничто. Экстраординарность кунст-камерного соития – симптом чего-то подлинного, единичного, неповторимого. Их верным дорогостоящим джокером и сверх-абсолютным пороком по совместительству окажется единство с реальностью. Либо действующая в «пределах» стратегии «эмансипированного знака» расширяющаяся дорожка 3D-порно, где все доступное карнавальное разнообразие отдает синтетичностью и безжизненной пасторалью. И, в конце концов, мы подойдем к финальному заключению, что в современном порно нет ничего от секса или пресловутой «сексуальности», хотя оно и порочно донельзя, порно – всего лишь разноликая компиляция нескольких пикселей на полотне постыдно неограниченных фантазий. И как бы порнография не пыталась доказать свое существование через единичные случаи секс-насилия, события убийственного коитуса, специфической поэмы тел, она останется греховоднической фикцией.

секс и механизм

Секс и механика… Модернистские «сильные» авторы частенько апеллировали к парадоксальному футуристическому антуражу – логике сексуалистского экстаза индустриальной цивилизации. Конвейерный ритм и заводской шум все более становились подходящими метафорами «мистерии» сексуальных утех. Машинный, автоматический и беспрерывный половой акт – вот идеальный паттерн поведения постсовременного дигитального эвдемонизма. Так авангардистская механистическая эстетика подкрепляется порно-флёром и глянцевыми артефактами транспарентной и непристойной трансэстетики. Ограниченная в возможностях и потрескавшаяся во времени, телесность старается приобретать перфекционистские черты эйдетического устройства; речь идет о трансгуманистическом симбиозе плоти и технемы, сексуальности и механики. В единении секса и машины зафиксированы две маклюэновские интенции: с одной стороны, это неистовое желание варьировать-и-комбинировать и расширять структурные возможности репродуктивного акта посредством достижений технемы (пресловутая автоампутация), а с другой – первертивное фантазматическое стремление сексуально обладать машиной, оплодотворить бездушный механизм. Многие постмодернистские теоретики усматривают в тейлоризме и постфордизме (условно индустриальный и постиндустриальный принципы производства) логику структурации сексуальности. Настоящее предстает в образе интенсифицирующей массы технических гаджетов, эстетических приспособлений, медийных улучшений; таковые усовершенствуют кособокую «природность» до модельного производственного стандарта. Природа, как объект перфекционистского взгляда и репродуцирующей заботы. Уже столетие доминирует идея математического эротизма, обожествляющего статистические нормы сексуальности (пресловутая последовательность размеров женского силуэта, или порнографическая пролиферация и гипертрофия феминных прелестей, которая также подчиняется скрытой логике дигитализма). Производственную логику бодрийяровского «общества потребления» можно смело перенести в сферу постиндустриальной телесности и информационной сексуальности. Постсовременное тело, то бишь «органический» постиндустриальный продукт, - это массово воспроизведенный субъект, являющийся конкретной единицей величественной серии, выходящей из доминантной медиа-Модели. Настоящее с его откровенным фетишизмом «цифир» (бинарных последовательностей) вполне укоренено в архаичном прошлом – сверхъестественной процедурности и мистике чисел-букв-знаков. В текущей диссеминации и глобальном расщеплении сексуальности проглядывается как эффект соблазнения (эротизации) производства, так и инверсивное следствие в образе механизации и стандартизации либидо. Сексуальность, глубоко проникнув в социальные поры и распространившись по всей семиотической плоскости, обретает свой разжиженный унифицированный статус (примитивное протоколированное состояние, включающее несколько фундаментальных принципов и процедур). Отсюда вполне понятен эффект нарастающего сближения сексуальности и механицизма…




Олдбой: инцестуозная месть

Собственно говоря, «Олдбой» является не только изощренным корейским скрещиванием типичных западноевропейских нарративов – Эдип (преступный инцест) и Монте-Кристо (месть), но и отражает психоаналитическую проблематику Травмы и ее вытеснения, он центрируется вокруг тематики памяти. Как известно, в развитом психоанализе Память ассоциируется с отсутствием возможности припомнить травму (то скрытое Реальное, конструирующее бытие субъекта). Слова, сталкиваясь с реальным, нивелируются и возвращают нас к Травме: субъект, воссоздавая собственную биографию, добирается до крайней точки Реального. Артикуляция сторонится Травмы, страшится бытия, потому что Реальное пытается вернуться к своим истокам (точка травмирующей сборки): слово сокрушается инцестуозной травмой (отсюда понятен финал: смерть главного злодея Ли У Чин, немота и забвение главного героя О Дэ Су). Поэтому Ли У Чин конструирует события в некую закономерность, дабы выстроить дублирующую Эдипальную историю О Дэ Су, и тем самым избежать собственного Реального травмы. Ли У Чин через садистское заключение и гипнотическое доведение до инцеста О Дэ Су пытается забыть о центрирующей Травме, тем самым, открывая для О Дэ Су травмирующее знание Реального, которое последний не хотел бы знать. Весьма изощренная моральная пытка, обусловленная принципом “двойной кодировки”… Итогом должна была быть “этическая” победа Ли У Чин (удачная реализация плана мести) и, соответственно, полновесное поражение О Дэ Су (инцест и смерть). Но история завершается нравственной изнанкой с двумя проигравшими: Ли У Чин в акте самоубийства признает свою перманентную фиксацию на Травмирующем прошлом, а О Дэ Су физически и гипнотечески вытесняет травмирующее Реальное, оставаясь в беззаботном настоящем – реальности Инцеста. В кинонарративе предстают два антипода. Ли У Чин не преодолевает соблазна “потери себя”, “забвения в прошлом”: травмирующее фиксирование на прошлом. О Дэ Су избегает инцестуозного прошлого, фиксируясь на чистом настоящем. Интересно, что фигура не только нарративное дублируется персоной Ли У Чин, но она сама оп себе двумерна. О Дэ Су артикулирует собой непристойный/сильный образ отца: либидинальные успехи отца, ведущего чрезмерно насыщенную половую жизнь и чистое, асексуальное знание, являются двумя строго дополняющими друг друга элементами. Кроме того, в «Олдбое» наблюдается примечательный парадокс памяти-и-забвения, движимый сторонним фактором эстетики: воспоминания о прошлом, приносимые музыкой, неразрывно связаны с забвением.



Порнографический культ Саши Грей

Порнографический культ Саши Грей заключается в некоем гуманизирующем отходе от предельного совершенствования секс-визуализаций, от инопланетной имплозии артикулированной сексуальности. Ведь в чем состоит постсовременная секс-индустрия, так это в маниакальной оптимизации визуализирования полового акта; идеальные акторы с перфекционистскими антропометрическими характеристиками изображаются с самых удачных ракурсах и в самых «возбуждающих» позах. Саша Грей же оказалась насколько случайным, настолько и симулятивным, субъектом, ниспровергающим финальность и перфекционизм достижений экранного секса. Средняя внешность и усредненная «ебля», наполненные живостью внекадрового контекста (любовь к философии экзистенциализма, съемки у Содерберга), создали симуляцию реального человека, а не иллюзорной секс-куклы, функционирующей лишь в ограниченном режиме. Поэтому Саша Грей – это уже симулятивный отросток, выросший на монструозном стволе самого симулятивного феномена (порно-индустрия). Двойная симуляция, пытающаяся артикулировать принадлежность к «жизненному миру», стремящаяся продемонстрировать собственную укорененность в Реальном. Именно симуляция… Ведь никто не отрицает, что вне съемок каждая порно-актриса ведет вполне обыкновенную жизнь, что порно-актеры вовлечены в будни Реального: существует четкая демаркация профессиональной функциональности и личной жизни. В персоне Саши Грей же осуществляется смешение экранного «траха» с приватной повседневностью; она – не просто ебливая шлюшка, но неплохая актриса, начитанная эрудитка и веселая девушка. Создается инцестуозно симулятивный образ «интеллектуальной бляди». Порно с ней – уже не просто порно, но освящено неким культурологическим налетом, эдакой «интеллектуалистской» нагрузкой (ведь эта сучка еще и Сартра читает). Поэтому самая реальная и транспарентная из порно-актрис является и самой симулятивной фигурой, ведь дигитальная сексуальность проникла во всю ее жизнь.
Вообще стоит воспеть панегирик дигитальной «сексуальности», ведь эта самая оптимизированная сфера. Мир идеальной сексуальности – это выглаженный Симптом: порно-индустрия в виду цифровой революции стала самым разнородным монстром, где прямые противоположности и многогранные вариации встречаются на каждом шагу. Порно-индустрия – это самый значительный Универсум дигитальной цивилизации. Это – совершенная семиотическая Вселенная; эйдетическое либидо распространяется по бескрайним ручейкам бинарного кода. Мирок секса (диспозиция репродуктивного акта), ограниченный дуализмом пола и биомеханикой фрикционных движений, как узкая био-функциональная область, приобрел мощнейшую поддержку непрерывного семиозиса. Он приобрел могучего симулятивного Двойника. Но, в конечном счете, мы диалогизируем со стагнирующим универсумом, который достиг потолка Оптимизации и Многообразия. Поэтому происходит обращение, рецессия к «простоте», «реализму» и коннотативности (вторичности значения и функций), где глубина пенетрации и размеры пенисов чем-то должны подкрепляться… соблазном Реального. На основании существующего культа Саши Грей, вероятно, этот «соблазн» проявляется в ее персоналии.

саус парк в ацтое

посмотрел 16-й сезон "саус парка"... мда, лучше отрецензировать по-быдловански
это - жутчайшее деоьмо (причем, тенденция наблюдается уже сезонов как 5)
"саус парк" - откровенно напоминает троллимуемых ими же "селебрити": "саусы" уже по очертаниям напоминают вагину Хилари Клинтон)
просто, весьма заметно, что авторы поставили на невыносимый отчужденный концейер проивзодство серий (фантазия откровенно иссякла)
Кастрированный Фантазм))
ранее был приятно наблюдать за примитивными мультипликационными экзерсисами, инспирированными "Трома-фильмами", самой значимой треш-индустрией последнего времени...
саус"-адаптация идей великой-и-ужасной "Тромы" выглядела безобидно, инфантильно, даже иронично, в конце концов - свежо) видно, что даже высказывались авторы по очень насущным для их задротной жизни вещам - весьма приватно...
а что сейчас? господа-сценаристы-авторы решили, что они великие сатирики по поводу текущего упадка культуры и могут высказаться по любой злободневной теме)
Методология простая: берется любая популярная идея или фабула известнейшего фильма, и демонстрируется в каком-то дичном (самом случайном) контексте, тем самым, артикулируя проблему в самом вывернутом (псевдо-абсурдном, так как и термина "абсурд" они не заслуживают) виде. Очень, блять, "смешно". Потому что делается это настолько безысксно и механически (и это не Бретоновский автоматизм, кот. можно восторгаться), а тупорылость успешных мужчин, достигших точки "утраты действительности".
Короче, в 16-м сезоне проявилась скверная (уже суицидальная) черта: Картман все более примиряюще относиться к Картману, его антипатия является уже мифологичным ритуалом... они уже скорее симпатизируют тайно друг другу... а может уже тайные "партнеры", ведь у картмана перманентные гомоэротические фантазии. Советуя авторам наконец совершить мультипликационное самоубийство, поставив гей-поооорно с малолетними друзьями в шапочках, - это будет безмерно несмотрибельным концом "шедевра, ставшего говном")))

порнография войны

Порнография войны

«Идея войны должна быть спасаема время от времени, проявляясь частично, в таких событиях, как операция в Персидском заливе, или война в Афганистане. Четвертая мировая война происходит везде. Это частное проявление мирового порядка, существующей гегемонии… потому что этот мир во всей своей целостности противится глобализации».

По словам Бодрийяра, изображения Абу-Грейб демонстрируют еще худшие проявления унижения чести и достоинства человеческой жизни, чем снимки разрушения ВТЦ. Обращение с иракскими заключенными является «символическим и окончательно фатальным унижением»; поэтому не только ужасная атака на безвинных жертв, но и самостоятельная неправомерная политика символически унижает американскую в частности и западную в целом власть. Унижение заключалось в том, что западные властные полномочия обращены на себя: «внесобытийная непристойная пошлость» демонстрирует то, что Запад находится в состоянии перманентной войны с самим собой.

Невозможно вести «реальную» войну против «реального» противника: Западная вооруженная сила, олицетворенная в американских солдатах, вынужденных воевать в крайне странном состоянии «отчаянного симулякра силы», конструируя некую «пародию насилия»: «Эти сцены являются иллюстрацией власти, достигшей «точки кипения», не знающей что делать с собой – власти, пребывающей без цели, идеологии, назначения, правдоподобных врагов, и в состоянии полной безнаказанности… Позор, подлость, безответственность – конечный симптом власти, не знающей что делать сама с собой».

По мнению Бодрийяра, повсеместное распространение снимков из Абу-Грейб наносит «убийственный» ущерб американской власти, выросшей до непристойного и «порнографического» уровня. Непристойность властвования этой мировой державы аккуратно подведена в вызывающем лозунге «Глобализируйся, или умри!», принятый во многих бизнес-школах и транснациональных корпорациях 90-х гг. Конечно, многие люди повсеместно принимают это предписание со смертельным буквализмом, предпочитаю костюм «смертника» и подохнуть. Насильственная буквализация первоначальной метафоры для Бодрийяра является символической стратегией реверсии власти, насильственного разворота структуры, где, казалось бы, «символическое» измерение доминирует над «реальным» (или гиперреальным») власти. Аргументация Бодрийяра согласуется с прежней позицией в отношении символической власти Женственности или масс.Экстраординарное насилие в слогане «Глобализируйся, или умри!» со знаковой точки зрения соседствует с насильственным фундаментализмом смертников-террористов: этот лозунг применим к «Западу и остальному миру», потому что насилие, которое Запад осуществляет в отношении себя, обращено и на «Других».

Изображения пыток и издевательств в Абу-Грейб не обязательно являются надежными и правдивыми, и отражать «реальное», а также степень развращенности оккупационных войск. Изображения, в независимости от их истинности и лжи, являются «виртуальными», но и также «фатальными», соединяя вместе символическое и семиотическое, банальное и роковое, короче, совмещая в себе все то, что характерно для «четвертого порядка симулякров». Смертельным исходом или символической формой завершается виртуальное. Бодрийяровская аргументация не абстрактна для обывательского воображения; она коренится на эмпирических событиях, хотя последние включаются в теоретический оборот через Бодрийяровское понятие «символического обмена». По мнению Бодрийяра, событиями в Абу-Грейб американцы стремились нанести более весомое и экстремальное унижения своим врагам, чем это было «11 сентября». Американские солдаты пытались сделать нечто худшее, чем смерть, они пытались унизить врага, не боящегося смерти. Унижение было сконструировано на основании порнографической и сексуальнойдискредитации человеческого достоинства, когда голых людей лишали иллюзии «реального», желая «сорвать последнюю завесу… чтобы они выглядели более нагими, более непристойными». Снимки Абу-Грейб напоминают экстремальную порнографию и снафф-муви. Бодрийяр приводит в пример знаменитый снимок, где молодая американская военнослужащая держит голого араба на поводке, напоминающий ему садо-мазохистскую культуру некоторых закрытых женских клубов. Бодрийяр также замечает, что фигура в капюшоне с прикрепленными к телу электродами, напоминает американцам о позорной деятельности движения Ку-клукс-клана в частности и о неблагородном американском прошлом, которое несопоставимо с ныне детально проработанным образом великой Державы свободы и демократии, приносящей мир и облегчение в современном мире. Отказавшись от позиции леворадикальных западноевропейских интеллектуалов, Бодрийяр подчеркивает соучастие каждого из нас, включая террористов, в постсовременной системе ненависти и равнодушия.

"После оргии"

После оргии
«Концепты свободы и освобождения являются диаметрально противоположными, но безусловное освобождение оказывается надежным способом сохранения свободы».
Симулякры четвертого порядка на фазе образов и знаков характеризуются состоянием, ярко именуемым - «после взрыва» современности. Хотя для Бодрийяра, это скорее эпоха постмодернизма, то есть не новая эра или структура. Некоторые из критиков утверждают, что Бодрийяр редко использует термин «постмодерн», да и то в тех редких случаях, когда он применяется не как аналитический концепт, но как пренебрегаемый ярлык, отражающий особенности современной культурной продукции. Четвертый порядок, как имплозия, коллапсирует в аморфном течении настоящего, делая термин «постмодерн» избыточным: современность продолжается, но его значение, концепт и «идеологема» становятся неопределенными. Это не означает, что современность была ослаблена или устарела: в действительности, «вещи продолжают функционировать даже после того, как их идеи исчезли, так они продолжают действовать без соотнесения со своим смыслом, содержанием. Парадоксальный факт, но они в этих условиях функционируют лучше». Современность ускоряет производство «социального», прав, благ, услуг, не имея при этом логичной концовки, цели, назначения, за исключением все более пространного производства.
В четвертом порядке симулякров речь пойдет о пресловутом состоянии «после оргии», то есть после модернистского движения эмансипации во всех сферах – экономической, политической, сексуальной. Данное освобождение утратило свои целевые назначения и не вполне убеждает в собственной необходимости. Конечно, эмансипирующий проект, стремление к свободам, правам человека, равенстве и толерантности, не был воплощен полностью. И эта незавершенность не является причиной для его критики. Бодрийяр признает, что существуют достижения с материальной точки зрения, в особенности в отношении к женщинам и национальным меньшинствам. Однако, освобождение – это не тоже самое, что и свобода. Движение за свободу, равенство и социальную справедливость было жизненно важным и имел критическую силу в 1960-е гг., но к настоящему оно практически иссякло. Кроме того, свобода была подменена «освобождением», то есть знаками свободы, симуляционной, закодированной формой свободы. К примеру, любой действительный преобразовательный потенциал политического или сексуального эмансипирования кодируется в симуляционные формы, становясь продуктом знакового потребления. «Освобождение» является, по Бодрийяру, ассимилирующим или «сдерживающим» качеством системы, интерналистским свойством системы. Система реализует симуляционную «эмансипацию», где подавляемые термины в бинарных оппозициях восстанавливаются в своих равных правах (даже меняются местами с некогда подавляющими категориями), но такая стратегия осуществляет скорее функцию сдерживания более радикального вызова системе. Так, можно утверждать, что сейчас женщины умнее и сильнее, чем мужчины, геи становятся более привлекательными и «крутыми», чем «натуралы», а дети становятся более востребованными своих родителей, студентов или учителей: привилегированные концепты подменяются противоположными (по крайней мере, в симуляции), но сами бинарные оппозиции не уничтожаются и остаются функционирующими, осуществляя символический обмен между антитетическими полюсами.
Проект освобождения был своего одним из представлений освобождения. Это была ложная эмансипация, базирующаяся на контроле через расширения уже имеющихся симуляционных моделей, таких, как производство и сексуальность, где доминируют ценности конкуренции, совершенства и оперативности. Допустим, женщины и женская сексуальность освобождены, но сделано это на основании мужской сексуальности, то есть с присвоением признаков агрессивности, эгоцентричности, отсутствии эмоциональности и на базе «принципа производительности». Женщины могут бухать, трахаться, умирать на войне, как мужчины, но парадокс заключается в том, что они не могут лишь радикально отличаться от мужчины, потому что «радикальные инаковости» являются потенциальной проблемой для системы. Подобно этому, «ниггеры» могут пойти учиться в университет, появляться на ТВ и в рекламе как «ролевая модель», стать богатым юристом, но при этом он должен соответствовать ожиданиям конкурентного капитализма, но в дальнейшем они уже не имеют никаких прав быть радикально «Другими». Диапазон предписанных, кодированных различий допускаются на уровне возможностей и ожиданий: женщины по-прежнему обязаны выглядеть женственно, они должны излучать «сексуальное», в случае пренебрежения им они демонстрируют «холодность» и «фригидность». Подобно этому, национальные меньшинства репрезентируют себя посредством этно-ресторанов и точек продажи пряностей, экзотических продуктов, или с помощью музыки, спорта, моды. Тем самым, система обеспечивает ассимилирование «другого» на уровне формы, выставляя напоказ «разнообразие» на уровне содержания.
Начиная с четвертого порядка симулякров исчезают специфические принципы эквивалентности и «логики стоимости», потому что всё – коммуникация, культура, сексуальность, тела, капитал – можно обменять непроблематично и без остатка, как знаки. Неопределенность и индифферентность способны подорвать авторитет такого понятия, как «прогресс», но они бессильны навредить самой системе рыночных отношений и беспрерывной циркуляции прибыли. Капиталистические корпорации в состоянии «избавить» от неуверенности и тревоги, страха и тревоги, в большей степени явлений не регулируемых и повсеместных. Корпоративная элита лучше всего репрезентирует четвертый порядок и его «орбитальную фазу» циркуляции капитала. Капитализм, как утверждает Бодрийяр, защищен от критики и диалектического отрицания, потому что он рвет связи с «реальными» процессами производства и труда, переходя на электронную орбиту существования. Хотя корпорации стали практически неуязвимыми на действия профсоюзов и «левых» критиков (пусть и не полностью), они оказываются весьма неуязвимыми в отношении кризисов фондового рынка или внезапных девальваций. Для иллюстрирующего примера можно привести событие лопнувшего фондового пузыря «дот-комов» (интернет-компании) в конце 1990-х гг. и, конечно же, «ключевое событие» террористической атаки 11 сентября, из-за которого была временно остановлена работа Нью-йоркской фондовой биржу. Для Бодрийяра, это – системные аномалии, структурные нарушения, возникающие внутри системы и циркулирующие в ней, ускоряющиеся до скорости информации. Аналогичным образом радикальный ислам является не возрождением архаичной традиции, но современным, или скорее сверхсовременным, феноменом. Доминирование феноменов «мести объектов» и «объектной иронии» ведет к странному положению симулякров четвертого порядка. В действительности, чем больше система стремится к глобализации, нейтрализации и ассимилированию всех непохожестей, инаковостей, с тем большим количеством нестабильных и неравновесных ситуаций ей приходится сталкиваться. Объекты берут реванш как «экстремальные феномены», играющие «профилактическую роль через противопоставление себя хаосу каждой эскалации и прозрачности крайностей этого порядка». Бодрийяр здесь концентрируется на трех основных феноменах: СПИД, рак и терроризм. Пока не ясно, в какой степени его прозрения имеют широкое применение. Тем не менее, каждое из этих явлений именуется Бодрийяром, как «трансполитическое», «вирусное» и аномальное, но также, и как профилактическое или защитное, потому что осуществляют защиту от чего еще более худшего: тотальной и систематической транспарентности (прозрачности). Прозрачность относится к освобождению и циркуляции информации, знания, сексуальности, прав человека, потребительских товаров; в условиях без ограничений, лимитов и правил, но в режиме предельной эклектики и «тотальности положительного». Но именно в этой тотальной операциональности происходит ликвидация критики, негатива, зла, «грязи», и соответственно Запад становится максимально уязвимым в экстремальных ситуациях – это порочный круг или «обратная связь», делающие последствия экстраординарных случаев более опасными и сокрушительными. В целом, любая угроза, любая неопределенность, любая аномалия исправляется с помощью дополнительной информацией, но все большая информационность питает еще большую неуверенность и способна генерировать новые аномалии.

Сексуальность как разрыв символического обмена

Сексуальность как прореха символического обмена
Секс захоронен в камере знаков… Знаки сделали секс бесплотным и истощенным.
Биологический дискурс о сексе и сексуальности погребает эротический потенциал тел под ворохом знаков; знаки превращают секс в нечто бестелесное, астеничное, изможденное, малахольное (одним словом «кожа да кости»). Знаки, по мнению Бодрийяра, специфически маркируют тело, они дифференцируют его, продуцируют его как поверхность демаркации, подразделяя его на эрогенные и не эрогенные зоны, на части, которые должны быть прикрыты или открыты. Процесс маркировки демонтирует тела посредством «радикальной амбивалентности» и на его место генерирует скопление знаков: «кожа» как поверхность знаков репрезентирует сексуальность с помощью бинарной системы (мужское/женское, натурал/гей). Мода и одежда в 19 веке утрачивают свой «церемониальный характер, становясь все более утилитарной и прагматичной («костюм становится просто одеждой»). Действительно, согласно Бодрийяру, «телесная нагота определяется ее назначением половой функции… полом как функцией, что свидетельствует о повторной нейтрализации тела и пола».
В символическом обмене тело является той амбивалентностью, проходящей через все потенциальные меты и демаркации, и аннулирующей в свою очередь классический бинаризм Соссюра. Для Бодрийяра «сексуальность» не является фундаментом человеческих желаний и праксиса, жестко детерминирующей биологическое естество. Вместо этого Бодрийяр анализирует «сексуальность» как результат культурных процедур означивания. Таким образом, «сексуальность» является не фактом или вещью, но продуктом означающего праксиса, свойственного уникальному опыту современной западной цивилизации. Бодрийяр пытается превзойти строгий соссюрианский бинаризм; «радикальная амбивалентность» артикулирует имманентное состояние бинарных оппозиций, она описывает то, что интенсивно существует по обе стороны бинаризма, не будучи выделенным. В более ранних исследованиях Бодрийяр обращается к «интенсивностям» и «желаниям», погребенными под толстым слоем знаков, называемых ныне «сексуальностью». Эти термины оказываются проблематичными, поскольку Бодрийяр в отличие от Лиотара настаивает на «радикальной дифференциации» между «игрой желания», не содержащейся в понятии «сексуальность», и «игрой желания», конструирующей консюмеристскую систему и генерирующую «сексуальность». О том, какие «формы» принимает желание в символическом порядке, Бодрийяр говорит мало, но тем не менее проводит примечательные дифференциации: «В архаичном обществе… все знаки имеют функцию актуализации символического обмена, способствуют обмену дарами с богами и группами… все тело становится, подобно богам и женщинам, материалом для символического обмена».
Позиция Бодрийяра постулирует следующую тезу; он фиксирует отсутствие или приостановку «принципа реальности» биологических тел, мужских и женских, а также утверждает их неразличимость в терминологическом бинаризме. Тела, как «материал символического обмена», трансформируются посредством ритуала, взаимодействуя друг с другом, обмениваясь в соответствии с архаичными правилами. В символическом обмене «секс» и «желание» являются ритуальными практиками, актами и отношениями обмена, и отнюдь не вещами, преференциями или выборами субъекта. «Секс» функционирует в пространстве символического обмена среди ритуальных тел; тем не менее, «секс» - не принадлежность, сущность или ресурс тел в практике ритуального обмена. Человек, заключенный в сфере символических отношений, находится в состоянии «радикальной амбивалентности» по отношению к себе и другим. Мы никогда не совпадаем сами с собой и с другими, мы обмениваемся с ними. Мы одновременно мужчины и женщины, взрослые и дети, добро и зло: пребывая в состоянии амбивалентности, мы проявляемся буквально по обе стороны антитезы. Здесь нет личности, идентичности, фиксации, ценности; эти качества аннулируются.

В какой-то степени Бодрийяр в представленной позиции следует лаканистским установкам, но довольно странным образом. Бодрийяр прочитывает Лакана как не Лакана, против традиционных трактовок лаканизма. Бодрийяр противопоставляет себя лаканистскому позиционированию биологии как универсальному объяснительному принципу, утверждая, что сексуальность, желание и эротика сконструированы научными дискурсами и артикулированы политической экономией капитализма. Каждый знак, каждая мета на теле – это фаллос. Фаллос – это не пенис, он не является биологическим или «реальным» органом. Фаллос является воображаемым, фантазматичным и бессознательным представлением пениса. Кроме того, женское тело репрезентируется посредством специфически фаллической маркировки, особенной меты, так что «мужское желание воспринимается в женском образе… пустота между одним и другим становиться переворачиванием знаков и меняемых фаллических ценностей… политическая экономия желания».
Таким образом, «сексуальность» является «фаллической симуляцией». В фаллической означающей экономике, к примеру, поцелуи и ласки не являются уже даром в процедуре обмена, но оказываются семиотическими практиками того, что предположительно означает «желание», «любовь» или «похоть» в закодированной форме, того, что среднестатистические потребители способны распознать и выразить. Действительно, мы можем предположить, что подобная знаковая сексуальность восходит к теоретизированиям Лакана; в лаканистском универсуме сексуальные взаимоотношения утрачены, женщины и мужчины обречены на бесконечную и безрезультатную гонку за желанием и любовью, и лишь фантазия компенсирует дефицит этих качеств.

Сексуальность в целом является фетишистской, по той причине, что она направлена на частичные объекты: губы, глаза, груди, ноги, обувь, чулки и пр. Мы никогда не противопоставляемся Другому во всей полноте, в его радикальной инаковости. Семиотическое тело мужчины целостно и едино: плечи, накачанные руки и торс. Знаковое тело женщины разбито, фрагментировано на грудь, длинные ноги, красивые волосы, как будто здесь прошлись похотливым мужским взглядом. Ситуация оказывается по-прежнему не эквивалентной, так как мужчины в большей степени фетишизируют женщины, чем женщины мужчин. Особая сексуальность женщины – не преимущество, а результат полноценного семиотического диктата мужчины. Бодрийяр совершенно отчетливо артикулирует иллюзорность «эротических привилегий» женщины. Именно женщины репрезентируют в современности всю силу и опасность сексуальности как мужчин, так и женщин, что свидетельствует об исторической и социальной детерминации сексуальности.

Хардкорная порнография как садический фундаментализм?

Хардкорная порнография как садический фундаментализм?

Помяни Господи во Царствии Своем великого гимнософиста самостийных Означающих – маркиза де Сада!

Обратимся к амбивалентной персоне великого-и-ужасного сидельца – дорогого маркиза и выдающегося семиотического перверта – того, кого преследовали самые выдающиеся институции Истории: Семья и Государство. Сад первым правильно маркировал ту предельно человеческую характеристику как Сексуальность. Соблазнительным и инверсивным Секс бытийствует не в удушающих узах Реального, но в обволакивающих облаках Воображаемого, среди белесой дымке фланирующих Означающих. Фактически Сад своей мощнейшей дискурсивностью реактуализировал Сексуальность, став начатком новой эпохи эмансипированных знаков. Сад продемонстрировал то, что истинный корень греха, субститут порока и безусловного извращения заключен не в бездне праксиса (хотя и он чрезвычайно притягателен), но в процедуре сигнификации (означивания), в предельной комбинаторике Означающих. Парадигма садической концепции фундаментальной перверсии заключается в следующей констелляции. Мужчина занимается сексом с девушкой, засовывая ей кусок хлеба в анальное отверстие. Что это? Не более как редкостная деталь из «жизненного мира» какого-нибудь из буржуазных обывателей. Жалко хлеб, короче. Но что если эту картину поименовать (даже без подпорки из раскрашивающих прилагательных): отец насилует свою замужнюю дочь гостией. Необременительный и экономичный процесс означивания кардинально преображает ситуацию, апеллируя к меоническим глубинам порока; здесь синхронизированы инцест, адюльтер, содомия и богохульство. Жесткое смещение акцентов в виду элементарного наименования. В данном примере демонстрируется та странная диалектика Секса и Сексуальности, преследующая европоцентристское мышление. Конечно, кто-то из безумных садических адептов, вероятно, пытались претворить в реальности эту парадигму; данное воплощение с точки зрения систематики было бы совершенно излишним, ведь структурная перверсивность лежит именно на фразировки, а не на фрагменте Реального. В том и сущность наследия Сада – ее нарочитая артикуляция, живая комбинаторика Знаков, устроившая перверсивный взрыв традиционных идеологем. Весь же его «жизненный мир», совмещающий непрерывные содомские соблазнения секретарей-прислуги-крестьянок с перманентными преследованиями (и как следует тюремными сидениями) со стороны феодалистской семьи (чистота крови, семейный престиж) и республиканской идеологемы (чистота народных нравов), остался вне семиотических успехов садической дискурсивности. Сад не высвободил сексуальность (семиотический секс), но своими историями показал, что сексуальность уже давно эмансипирована и гуляет по членораздельным речам человечества. Артикуляция – вот истинная сущность, цель, назначение сексуального. Именно в языковых феноменах (у Сада – в философских размышлениях) таятся самые эротические компоненты. Поэтому постсовременную индустрию хардкор порнографии можно назвать буквалистским, зеркальным, сексуально фундаменталистским, но все-таки правопреемником сексуального материализма Сада. Садический универсум сексуальных сцен и их комбинаторик детализировано переложен в область цифровой вечности даже с большими и многообразными фразировками. Но переложение оказалось предельно буквалистским, с кастрированной частью садической Сигнификации. Передана лишь сексуально отвратительная картинка из череды половых актов, дефекаций, изнасилований, избиений и прочей блевотины. Сама означающая подставка (ипостасис) садического дискурса (цивилизационная контроверза, продуцирование машинерии Удовольствия, тщательная антропологическая номенклатура с либертенами и жертвами) полностью нивелирована потребительской индустрией хардкор- и снафф- кино, на сиюминутную потребу замыленного Глаза и мастурбирующей Руки. Именно в этом нивелировании истинный садический дискурс приостановлен, а не преемственен. Постсовременные садизм и либертинаж оказались эгалитаристскими эрзацами и ныне представляют собой дискретные, уходящие в семиотическое небытие, образы, несмотря на их дигитальную долговечность. Соблазн ушел, но осталось лишь окостенение Фантазма, «фантазма на продажу»…